Пешком до Победы - 65 лет Победы

0 Link
пятница, 14 мая, 2010 - 12:24


Людмила КОВЕНКО, фото автора

 

 

Пешком до Победы

 

Всю свою жизнь Пётр Аникеев – шаг за шагом - прошёл пешком. О своей жизни он рассказывает точно так же: останавливаясь после каждого сделанного шага, словно оглядываясь на своё собственное прошлое, чтобы оценить его с высоты прожитых восьмидесяти четырёх лет, в которых каждый год – да что там, каждый день! - был его личным Подвигом. Думал ли он, что беспризорное детство, фронтовая юность и 60 лет (!) трудового стажа – это не единственные и, главное, не последние испытания, выпавшие на его долю?..    

 

Беспризорное детство 

 

Он родился на границе с Крымом в 1926 году. В семье, жившей в 13-ти километрах от Азовского моря, воспитывались пятеро детей. В 1933 году в молодой стране Советов разразился страшный голод, во время которого семилетний Петя сначала лишился отца, умершего от истощения, а потом и вовсе пополнил ряды малолетних беспризорников.

 

- Детство у меня было голодное и бесприютное, - говорит Пётр Яковлевич, отводя глаза в сторону, чтобы не было видно слёз. – Босыми детскими ногами я за время бродяжничества обошёл весь Крым – Алушту, Симферополь... Сейчас беспризорников бомжами считают. Да только наши современники не понимают причин беспризорничества. При советской власти все работали. Даже на нашем БРЗ в каждый цех брали по 15-20 малолеток-школьников, чтобы они не болтались без дела на улице, чтобы не оставались без средств к существованию, чтобы не шли от голода на совершение преступлений. А сейчас те же самые старшеклассники стаями бродят по городу и пакостят. А изначальная причина бродяжничества и беспризорщины одна – жрать детям охота. А когда есть хочется, человек на что угодно может пойти. Меня старшие беспризорники до полусмерти избивали, заставляя идти воровать. А я не шёл. Попрошайничать – попрошайничал, воровать – ни разу. Хлеб тогда на развес продавали, подойду к магазину: «Тёть, дай кусочек хлеба»... 

 

В разговоре возникает минутная пауза. Сначала Пётр Яковлевич дрожащими руками потирает лоб, потом, не стесняясь присутствия постороннего человека, плачет.

 

- Потом я попал в самый большой и самый, пожалуй, проблемный крымский детдом, - говорит Пётр Яковлевич, -

в Битаке жили самые «отпетые» ребятишки, эти беспризорники-старшеклассники хотели выбросить меня - без пяти минут семилетнего - с третьего этажа. Я ж тогда совсем маленький был, щупленький, голодный, напуганный, много раз битый, да ещё простывший весь... Писался, в общем. Вот за это они меня жизни и хотели лишить.

 

Я до сих пор удивляюсь, как в 1936 году маме удалось меня найти. Но она нашла! И меня, тогда уже десятилетнего, и Веру – мою младшую сестрёнку, которая была на год младше меня, а в том же детском доме оказалась из-за бедности нашей семьи. Нас тогда на радостях даже сфотографировали. Я на ту фотографию без слёз смотреть не могу! Точно помню: пальто, шапка, штанишки, ботинки – всё не моё! И сестрёнка с чужого плеча была одета. И маме нашей пальто кто-то дал, чтобы она с нашедшимися детьми сфотографировалась. В общем, маме нашей столько горя досталось, что на десятерых с лихвой хватило бы, а всё на неё одну свалилось. В то же время, когда мы с Верой дома лишились, ещё одна наша сестрёнка – на год старше меня - без вести пропала. Она у нас была красивенькая, глазастенькая. Может, кому приглянулась хорошенькая девчоночка? Может, её какая богатая семья подобрала? Я всю жизнь пытался её найти. Бесполезно. Так по сегодняшний день и не знаю, где она, как сложилась её судьба. А два моих старших брата – но это было уже позже - на фронте погибли, Великая Отечественная их забрала. От одного брата – Андрюшки – даже фотокарточки не осталось.

 

А в 1939 году радость случилась: мама смогла забрать нас с Верой домой из детдома! Я два года в родном колхозе проработал, а тут... Великая Отечественная!

 

Оккупация

 

Два года до армии я прожил на оккупированной территории. Мы ведь жили практически на границе с Румынией, в бывшей Херсонской, сейчас Запорожской области, так что уже в сентябре 1941 года мы оказались «под немцем». Меня три раза в Германию пытались угнать. Я три раза сбегал. Хоть и говорили, что нас повезут работать, но мы-то знали, для чего молодёжь в Германию отправляют: чтобы сделать их донорами для раненых немецких солдат и офицеров. Я понимал: если у меня редкая кровь – первая группа, резус положительный – так её из меня мигом всю выкачают, потому что она абсолютно всем группам подходит, а меня в печи спалят. Первый раз я удрал из своей же деревни: покрутился возле вагона, встал и... ушёл! И никто меня не остановил. Я ж тогда росточком был маленький, на меня внимания не обратили, думали, дитё. Я в армию-то пошёл, у меня рост был всего 142 сантиметра! Второй раз смог убежать через 28 километров от родной Новоалексеевки. А третий раз мне с двумя друзьями удалось сбежать только через 260 километров. Мы обратно до дома целый месяц добирались: днём прятались от немцев, в стогах отсиживались, а ночами шли.

  

Хоть наша деревня и «под немцем» была, но колхозы тогда не разваливались, вот мы все в поле и работали. А потом нас немцы на полевой аэродром работать погнали, заставляли выравнивать аэродром, засыпать воронки, оставшиеся от взрывов. Дадут хлеб, размером с два моих кулака, бьёшь булку об камень, а она не разбивается! Такой твёрдый был тот хлеб, как каменный! Его пекли наполовину из опилок, наполовину из отрубей. Ну, и баланду какую-то варили. Отправили меня как-то на кухню работать, я смотрю, в огромном котле варится конская ляжка... вместе с копытом и подковой! Я говорю: «Ребята, давайте отсюда бежать, иначе мы тут все пропадём». Вечером подкоп под туалетом - ложками, палками да голыми руками - сделали и удрали!

 

Потом нас погнали узкоколейку строить. Оттуда не сбежишь. Лесов там – в Сивашах - особо не было, вокруг сплошное «гнилое море» - мы так тамошние мелкие да грязные озёра называли, которые больше на болота были похожи. Мы каждую рельсу по двое таскали, одному её было не поднять. Один фельдфебель там был сильно вредный, самый настоящий фашист: чуть устанешь, медленнее рельсу несёшь, он обязательно плёткой по спине огреет! Молодой был, но злой и трусливый: всё боялся на фронт попасть, по тылам ошивался. Нет, были, конечно, и среди немцев хорошие люди. Вот и нам один такой достался. Как только другие надзиратели отойдут, он говорит: «Ложитесь, отдыхайте». А начинает кто подходить, он на нас покрикивает: «Шнель! Шнель!» Я всё думал тогда: как же такой хороший человек на такой поганой – захватнической - войне оказался? Потом понял: Гитлер ведь своим солдатам пообещал, если они войну с Россией выиграют, весь немецкий народ 30 лет работать не будет. Вот они и старались.

 

Про те «старания» - отдельный рассказ. Один такой «старатель» по осени изнасиловал нашу сверстницу. А девчонка та взяла да показала нам с друзьями – мы впятером крепко дружили - своего обидчика. В тот вечер этот насильник на посту стоял. Пошли мы «гулять». У меня был небольшой топорик, так я его с собой «на прогулку» прихватил. Подошли мы к тому немцу, ребята ему закурить дали, стоят, как ни в чём ни бывало, с ним разговаривают. А я с топориком сзади подошёл... Закопали мы его в навоз и – по домам. Немцы кинулись: нет постового! Куда делся? И трупа нигде нет. И автомата нет. Может, дезертировал? На войне же всякое бывает. Всех парней тогда в полицию забрали, но трупа так и не нашли, поэтому всех нас через трое суток отпустили, всыпав по пять плёток. А весной деревенские старики стали вывозить навоз на поля и на труп вилами наткнулись. Бросили они его потихоньку на телегу, закидали быстренько навозом, увезли километров за шесть от нашей деревни и в ров вместе с навозом вышвырнули на скотомогильнике.     

 

А в 1943 году тот хороший немец отозвал меня в сторонку и потихоньку сказал: «Передай всем своим, чтобы завтра на работу никто не приходил. Если придёте, вас посадят на машины и увезут в плен, в Германию. В Мелитополе, на реке Молочной ваши оборону прорвали, они уже дня через три-четыре здесь будут». Так и получилось: немцы ушли, а через три дня наши в деревню пришли! Когда наши подходить стали, народ пособирал всё, что дома съестного было – картошку, яйца, молоко - и пошли с хлебом-солью освободителей встречать.

 

Фронт 

 

- Так, в 1943-ем, через 10 дней после того, как нашу деревню освободили, - рассказывает Пётр Яковлевич, - я написал заявление, чтобы на фронт добровольцем уйти, мне в то время уже три месяца как 18 годочков стукнуло. По приказу Сталина отучился я вместе со своими ровесниками в полковой школе младших командиров. В Нальчике, в Закавказском военном округе, из нас сержантов да старшин для фронта готовили. За то лето, что мы там учились, у меня на плечах три гимнастёрки спрело, такая жара была!

 

Присвоили нам звание. Первую партию на фронт отправили. А меня малярия свалила. В госпиталь я попал. Лежу... И вдруг слышу, на площади перед госпиталем новобранцев обмундировывают! Я подскочил и, в чём был, в кальсонах да в нательной рубахе, рванул за обмундированием! По пути соображаю: неудобно как-то в таком виде перед народом на площади показываться. А в госпитале техничка мыла полы старыми солдатскими галифе. Смотрю, висят они, сушатся, я их – хвать! - натянул на себя и айда босиком на площадь! А уже октябрь был. Тут генерал-лейтенант меня, босого да полуголого, и заприметил:

 

- Откуда такой партизан взялся?

 

- Из санчасти удрал!

 

- Как, удрал? Тебе лежать надо! Посмотри на себя, ты ж больной весь!

 

- Товарищ генерал-лейтенант, обмундировывайте меня и отправляйте на фронт! Не отправите по-хорошему – всё равно туда сбегу!

 

Дали мне по приказу генерала новое обмундирование: сапоги, шапку... Даже кальсоны и нательную рубашку новые выдали! Ну, и автомат, конечно. И попал я в пехоту. Не успели мы толком до фронта добраться - то под бомбёжку попадём, то под обстрел! Вообще-то, конечно, страшно было. Но я ведь не под мамкиной юбкой вырос, беспризорное детство и годы, проведённые в детдоме, напоминали о себе: смелым я был, страха не понимал. Да ещё мать рассказывала мне, что я в рубашке родился, вот Бог меня, видимо, и берёг, в каких бы переплётах я ни оказался.

 

За отвагу! 

 

- На фронт я попал где-то за Тернополем, в Западной Украине, - рассказывает Пётр Яковлевич, - потом пошли на Дуклицкое направление, там как раз шли тяжёлые бои. Привезли нас 250 человек. Все сержанты! Мы тут же попали в окружение. Пытались пробиться. На второй день боёв нас осталось 40 человек. И была там, в Карпатах, гора – высота 720 – я её ввек не забуду! Мы у той горы за один день 11 немецких атак отбили и сами четыре раза в контратаку переходили!

 

Когда начался самый сильный бой, немцы в этот район свежие силы и технику подбрасывали, а у нас пополнения даже не предвидится. Я тогда был командиром отделения. Пошли мы в наступление. Помню, как сейчас: выскочил я на горку, а передо мной небольшая площадь метров 10х10, а за ней небольшая и вся извитая, кривая берёзка. И тут мне как будто кто-то палку под ноги сунул, я споткнулся и упал... Слышу: ты-ты-ты!!! Из пулемёта! Если бы я ещё два шага сделал, меня бы просто напополам этой очередью перерезало! Но я-то упал! Это меня и спасло! Говорю же, в рубашке я родился!

 

Подполз я к этой кривой берёзке, и давай стрелять! А тут команда: «Окопаться!» Немцы бросили на нас свежие силы. Я стрелял! У меня было три автоматных диска, полные патронов. Слышу, немцы совсем рядом, я окопался... А когда у меня все патроны закончились, я глядь в окоп справа – все убиты! Глянул в окоп слева – и там ни одного живого! Я, как мне потом рассказали, минут 30 уж, как один вёл бой. Один я на том клочке земли остался! И патронов нет...

 

Я вскочил и побежал! Несусь, что есть мочи! Начальник штаба кричит: «Солдат, постой!» Я притормозил, докладываю ему: так, мол, и так, там ни живых, ни патронов. А он говорит: «Мы сверху всё видели. Наградить медалью «За отвагу»!» Так я свою первую награду и поучил...

 

- Теперь ни для кого не секрет, - говорит Пётр Яковлевич, - что на войне перед каждым наступлением водку давали. Получали на роту. В роте должно быть 260 человек, а нас всего 30 или 40 человек оставалось, хоть запейся! А я ту водку за всю войну ни разу в рот не взял. Может, потому и живой остался. Трезвый-то я знал, где упасть, где проползти, где выстрелить, где гранату бросить. А пьяный бежит, ничего толком не видит и не соображает. Много народу на войне как раз из-за той водки и полегло.

 

Переправа, переправа: в Польшу шёл... по дну Моравы! 

 

- Каждый день войны и каждый бой, конечно, не припомнишь, - говорит Пётр Яковлевич, - но я точно могу сказать: на войне каждый солдат каждый день какой-нибудь подвиг да совершает. А пехота – это ж и снаряды, и мины, и самолёты, и артиллерия, и танки – всё это пехота на себя собирала. И поля все были заминированы. Глаз да глаз, чтоб не погибнуть!

 

Пошли мы в наступление, направление - на Мораву Остравскую - столицу Словении. Там сильные бои шли. Надо Мораву форсировать. Не сильно широкая, вроде, река, всего-то метров 50-60, но народу мы там много потеряли. Лодки у нас были резиновые. Снаряд рядом разорвался, осколок в лодку попал – она – буль-буль-буль - на дно, а вместе с ней и те, кто плавать не умели. А я же на Чёрном море вырос, в любой шторм по любую волну нырял, в общем, плавать хорошо умел. Когда наша лодка на дно пошла, а дело было уже по осени, меня телогрейка да ватные штаны тоже на дно потянули. Набрал я в лёгкие побольше воздуха и ушёл под воду. Встав на дно, скинул с себя намокшую и сильно потяжелевшую одежду, подобрал с речного дна автомат, я его ногой придерживал, чтоб течением не унесло, оттолкнулся и наверх! Доплыл до берега и первым пошёл в наступление. Немцы стреляют, а я залёг и давай их огнём полоскать! А тут и наша часть подошла. Только под вечер бой на берегу прекратился.

 

А вошли в город – ещё один бой пришлось принять: мы на втором этаже засели, а немцы – на первом. Так и поливали друг друга огнём до трёх или четырёх ночи. У меня была хорошая позиция: у окна. Когда бой стих, я, как стоял на колене, так и уснул, навалившись на стену. Утром солнце стало всходить, ребята зашли, глянули на меня, вздохнули: «Убили нашего командира» и пошли во двор немцев, которые в плен сдались, строить. А тут и я проснулся, выхожу за ними следом, они на меня глаза вытаращили:

 

- А ты откуда взялся?! Ты ж убитый!

 

- Ну, конечно, убитый! Спал я... «Богатырским», «мёртвым» сном... Устал сильно! Ну, раз вы подумали, что я убит, а я жив, значит, долго жить буду!

 

Орден славы 

 

- Пошли мы в наступление, - вспоминает Пётр Яковлевич, - ночью дошли до дома лесника, а утром, откуда ни возьмись, «тигры», немецкие танки на нас попёрли! А у нас, у пехоты, ни танков, ни артиллерии, да и патронов маловато оставалось. Некоторые солдаты побежали назад. Они бегут, а за ними следом бронетранспортёр едет и расстреливает их. А мы побежали вперёд, в лес. И весь по тому лесу то наша артиллерия (по нам же!) бьёт, то самолёты лес (и нас!) бомбят.

 

Не помню уж, как мы в лесу тот день пересидели. А вечером командир батальона подзывает меня к себе: «Вот тебе два солдата, разведай, где можно выйти из окружения, патронов совсем не осталось». Час от часу не легче: мы ещё, оказывается, в окружение угодили. Собрали мы всё оружие, у кого какое было, особенно гранаты – противотанковые да «лимонки» противопехотные - каждому по две. Я взял себе две таких и две таких гранаты. И пошли мы в сторону дома лесника, откуда и угодили в окружение. Вышли к дому, а там «тигр» стоит, бронетранспортёр и самоходная пушка «Фердинанд». Я пополз к «тигру», один солдат – к бронетранспортёру, другой – к «Фердинанду». Приказал им, чтобы они постарались бросить гранаты сзади на мотор. Подползли, забросали их одновременно, как и договаривались, гранатами. Я на «тигра» аж две гранаты спортил! Техника загорелась, мы в лес по-быстрому, ползком! Немцы с криками: «Русиш, русиш!» давай палить по лесу! Но никто из нас не пострадал. Вернулись к своим. Командир батальона говорит: «Мы сразу поняли, что это вы подорвали. И сейчас ещё вражеская техника горит».

 

Посмотрели мы по карте, где железная дорога, где немцы должны оборону держать. Дали нам ещё патронов и гранат. Опять ползём. Вот-вот должна быть железная дорога. Слышим, немецкая речь. Солдаты остались, я пополз поближе. Понял по голосам, что кучка солдат небольшая, человек 10-12. И нет там никакой техники, просто солдаты на насыпи лежат. Вернулись мы к своим. Привязали всё к себе поплотнее, чтобы не гремело, не стучало, и опять, только уже все вместе, к железной дороге направились. Мы втроём впереди, как разведчики, за нами командир батальона и два корректировщика. Идём гуськом потихоньку. Договорились, как только мы впереди закричим: «Ура!», все должны подняться, тоже закричать: «Ура!» и без остановки бежать вперёд. Погибнешь – значит, погибнешь, а повезёт – так выйдешь! Идём. До насыпи осталось метров 30. И тут немцы, видно, услышали треск веток, с пулемётов – тра-та-та! Мы залегли. Подползли поближе. Я закричал: «Ура!», все этот крик подхватили, поднялись и бежать, что есть духу! Представляете, какой крик в ночи стоял, если 96 человек одновременно: «Ура!» заорали? Немцы от того вопля головы - в землю, руки подняли - сдаются! А нам не до них, не до пленных то есть, нам бы из окружения выйти! Побили мы их всех и дальше бежать! Бежим, и тут... наши по нам давай стрелять! Никто ж не знал, что мы из окружения выходим! Мы на них... матом! Бежим и кричим, на ходу объясняя, что: «Свои мы, ... вашу мать, свои! Из окружения выходим! Не стрелять!» Это хорошо ещё, что наши миномёты развернуть не успели! Если б успели - всех перебили бы! Вот за это я свою вторую награду - орден Славы - и получил.

 

И ещё мне память на всю жизнь о Чехословакии осталась – осколок в голове. Не помню уже, в каком населённом пункте это было, но врезали по нам громадными реактивными снарядами из «Ванюши». Я этот выстрел даже слышал. Но куда ж от снаряда денешься, если он в твою сторону летит?! Осколками от того снаряда мне всю шинелку изрешетило, но в тело ни один осколок не попал. А вот тот осколок, что мне каску пробил, пробил и лоб. Потерял я сознание. Бой закончился. Похоронная команда по полю пошла. Говорят, когда у меня документы из кармана вытащили, посчитав меня убитым, я застонал. Не застонал бы – так и похоронили бы меня, ещё живого, вместе с убитыми в одной братской могиле. А так отправили меня в госпиталь. Через неделю я в сознание пришёл. Через три недели опухоль со лба спала. Врачи сказали, что вытащили у меня изо лба осколок.

 

А когда я уже в Бердске начал комиссию для устройства на работу проходить, прибор показал, что у меня во лбу какая-то железяка. Может, в госпитале один осколок вытащили, а второй не заметили? Или просто кусочек того осколка отломился да в голове остался?.. 

 

Встреча с отравителями

 

- Зашли мы в одну деревню в Чехословакии, - рассказывает Пётр Яковлевич, - небольшая такая, аккуратная деревушка, немецкая... Видим, колодец. Ребята воды достали. Я говорю: «Подождите. Тащите сюда хозяина». Притащили. Протягиваю ему кружку:

 

- Васер у!

 

Он головой мотает:

 

- Найн!

 

- Валите, - говорю, - его, ребята.

 

Завалили, влили ему воды в рот. Захрипел и... готов, не дышит. Отравлена была водичка. Написал я на том колодце  кирпичом: «Отравлено», и пошли мы дальше.

 

Прошли с полкилометра, видим, насыпь и дверь. Погреб! Замок сбили, две свиные полтуши висят. Копчёные! Сами в рот просятся! С голодухи от одного запаха у всех животы свело. «Хозяина, - говорю, - тащите». Притащили. Отрезал кусок от туши, «угощаю» его. Он кричит: «Найн!» Завалили его ребята, этот кусок в рот ему затолкали. И ещё один немчик захрипел и Богу душу отдал. Отравлено...

 

Домой!   

 

- В общем, Чехословакию я пешочком исходил вдоль и поперёк, - говорит Пётр Яковлевич, - а 10 июня 1945 года матушка-пехота вышла в обратный путь. Два дня идём - день отдыхаем. В Ивано-Франковск (тогда он назывался город Станислав) мы пришли 20 октября. Пешочком! При полном боевом обмундировании! Покуда дошли, у меня две гимнастёрки на плечах сопрели.

 

Когда великая Отечественная закончилась, Станиславская область, куда мы из Чехословакии пришли, была рассадником бендеровцев, так что я ещё два года с бендерами воевал, два года в обнимку с автоматом спал. Итого я в армии семь лет отслужил.

 

Вот мои награды: орден Отечественной войны II степени – это к 40-летию Победы дали, орден Славы, медаль «За отвагу», «За освобождение Праги», «За победу над Германией», остальные юбилейные.

 

Бездомный ветеран   

 

- А вот эта медаль, - показывает Пётр Яковлевич, - «За доблестный труд». Я же ещё победителем соцсоревнования был. Но это уже в Бердске, куда я приехал 26 апреля 1950 года. Тут уже мама и сестрёнка Вера жили, эвакуировавшись из оккупированной территории.  

 

Я не каюсь, что в Сибирь приехал. Я здесь четыре специальности сменил. Я же только на радиозаводе 47 лет проработал! А в общей сложности у меня 60 лет стажа. И у жены моей столько же, не считая работы в колхозе! Нас с Зоей Яковлевной многие не мужем и женой, а братом и сестрой считали, отчество-то у нас с ней, так получилось, одинаковое.  

 

Я, вообще-то, механик автомобилей и шофёр первого класса, в общем, сам всё могу сделать. Но на старости лет так получилось, что вот уж 18 лет я сам убираю, сам варю, сам стираю, глажу, сам за женой – лежачей больной ухаживаю. На инвалидности она у меня. Слепота её уложила. Вот и приходится справляться потихоньку. И огородом я сам занимаюсь: сам рассаду выращиваю, сам всё высаживаю, сам урожай собираю.

 

В частном доме мы живём. С 1972 года. На «птичьих правах». Не наш это дом. Родителей Зои. Дом завещан. Но не нам, внукам.

 

Я до сих пор не могу забыть того, как мы с Зоей без жилья остались. Александр Шкулов Николаевич выделял мне как участнику войны квартиру в строящемся доме. Дом строился. Уже и адрес был известен: ул. Вокзальная, 2-143. А когда Александр Николаевич ушёл на пенсию, следующий директор «Веги» с тогдашним начальником заводской жилбыткомиссии вызвали меня и сообщили «новость»: якобы квартира в строящемся доме выделена мне была незаконно. Как незаконно?.. Я фронтовик, награждённый, ранения имею, столько лет на заводе отработал, в передовиках производства ходил, все списки по-честному утверждались и вывешивались на всеобщее обозрение. Но, видимо, в тот момент настали в нашей стране новые времена, когда всё стали делать не по-честному, а по-тихому да по-своему. Главное ведь в наступивших временах, чтобы у всей родни начальства было своё жильё. А как живут фронтовики-ветераны, это никого не волнует.

 

Ох, зря сболтнули на весь земной шар о том, что к 65-летию Победы всех нуждающихся ветеранов жильём обеспечат. Сбаламутили только всех этим обещанием. Я в списке городских очередников был 1089-ым. А недавно мне сказали, что в списке нуждающихся ветеранов я записан № 13. Стал звонить, узнавать, какая конкретно у меня очередь. Не дали мне чёткого ответа! Каюсь, нервы сдали, сказал я в сердцах в телефонную трубку, что в День Победы надену все свои ордена и медали, сяду под танк и объявлю голодовку до тех пор, пока губернатор не приедет и сам не посмотрит, как в нашей области выполняется указ президента! После этого мне пообещали сказать номер очереди после Дня Победы – 11 или 12 мая. Говорят, в Бердске 26 фронтовиков, не имеющих своего жилья. И ещё говорят, что в этом году, в год 65-летия Победы всего трое бердчан-ветеранов получат своё жильё, потому что, мол, финансирования не хватает, чтобы всех нуждающихся в этом году обеспечить. Я так понял, что в этом году мне квартиры не видать. Может, в 2011 дадут?.. Но я и в этом, честно говоря, сомневаюсь. А вот Городецкий объявил, что к 65-летию Победы все нуждающиеся новосибирские ветераны жильём обеспечены. Может, конечно, и новосибирский мэр обманывает. Сейчас же никому верить нельзя...

 

Сейчас на каждом повороте только и слышно, что нам, ветеранам Великой Отечественной спасибо говорят за победу в той войне. И на каждом же повороте говорится, как у нас фронтовиков уважают. Слова говорят хорошие. А по факту?..

 

Я не жалуюсь. Просто страшновато в таком возрасте опять в ряды беспризорников попасть...

P.S. 7 мая Пётр Яковлевич поделился радостью: "Позвонили из жилищного отдела, сказали, деньги для меня пришли, надо в течение трёх меясцев купить квартиру. Я её уже даже выбрал! В этом же доме моя внучка живёт! Не верится, что дождался я своего жилья..."

 

поделиться:


Комментарии

Лента новостей

Доставка еды

Красота и здоровье

Для детей